В Музыкальном театре Карелии прошел Вечер камерной музыки ХХ века. В программе - два больших вокальных произведения, два женских монолога: премьера вокального цикла «Русская тетрадь» Валерия Гаврилина в исполнении Евгении Гудковой (меццо-сопрано) и Марии Борзовой в первом отделении и моноопера «Ожидание» Микаэла Таривердиева в исполнении Эльвины Муллиной (лирическое сопрано) и Натальи Настенко во втором.

Концерт проходил на Малой сцене Музыкального театра Карелии. Зрители ещё поднимались на сцену, словно на солею, а их уже встречали строгие иконописные лики. Пространство сцены в оформлении Кадрии Биккинеевой – аллюзия на купол церкви, где в 1940-е годы располагался детский дом, которым заведовала мама Валерия Гаврилина.

Театральная публика привыкла к серьёзному вступительному слову перед концертами. Но на этот раз обширным комментарием музыковеда Ларисы Кучанской дело не ограничилось. Аутентичные записи фольклорных экспедиций в Ленинградской области и на Вологодчине, живой голос самого Гаврилина из фондов Лениградского радио, подлинные этнографические кадры ненавязчиво погрузили слушателей в ткань произведения.

На сцену в красном платье, сшитом по эскизам художника Татьяны Ногиновой и сочетающем стилизованную фольклорную традицию с классическим силуэтом, вышла Евгения Гудкова и запела. Широко, мощно, привольно…

И начинается почти сорок минут чуда. Виртуозная вокальная техника, недюжинные регистровые возможности, редкий по интенсивности проживания драматический дар, эмоционально-психологическая выносливость и глубокое понимание внутренней драматургии «Русской тетради» делает эту актёрскую работу поистине выдающимся явлением.

Монолог женщины? Нет. Скорее, это диалог с фортепиано, которое под руками Марии Борзовой становится полноценным партнёром Евгении Гудковой. Возникает сложная система взаимодействия инструмента и человеческого голоса. Фортепиано то вторит вокалу, то опережает и даже предупреждает его, то замолкает – и тогда голос звучит в тишине, то исполняет самостоятельные по настроению мелодические фразы: поддерживая вокал или противореча ему, напоминая что-то из прошлого или грозно предвещая будущее. В партии фортепиано слышны то балалаечное треньканье, то наигрыши гармошки, то гусельный перебор…

Разговор голоса и фортепиано становится сильнейшим театральным ресурсом, не только создавая атмосферу произведения, но по сути рождая сам сюжет. Поединок вокала и фортепиано усиливает эмоциональное воздействие, придаёт драме музыкальную мощь, драматический накал и масштаб. Так первая же – ещё сравнительно спокойная – песня «Над рекой стоит калина» вдруг заканчивается одинокой тревожной нотой, предвещая беду.

Раскрытие и наполнение образа персонажа Евгении Гудковой происходит как в партнёрстве вокала и фортепиано, так и на стыке самих песен. Возникает эффект монтажной склейки, когда из конфликта рождаются новые смыслы, выстраиваясь в богатый ассоциативный ряд.

Гудкова начинает «Что, девчоночки, стоите…» – и слушатели, не ожидавшие столь резких тембральных скачков, буквально вжимаются в кресла. Для неготовой к такой манере исполнения публики впереди ещё много сюрпризов: академический вокал певицы словно делает выпуклее и ярче фольклорные приёмы звукоизвлечения, внезапные варьирования динамики и высоты звука. При этом главным становится не демонстрация идеального владения голосовым аппаратом, а глубокое проживание эмоций своего персонажа в вокале: «Мил друг уехал далеко, на сердце рана глубока». И зрители понимают, что друг уехал туда, откуда не возвращаются. В персонаже актрисы нет фальши, и нет ни капли наигрыша в её жестах и мимике. Страдания захватывают зал.

Грань между Евгенией Гудковой и её героиней тонка. Пюпитр с нотами, которые певица деликатно переворачивает время от времени и еле заметный кивок концертмейстеру перед новой песней помогают слушателям на миг дистанцироваться от сопереживания. Краткие передышки, напоминающие о том, что это концерт, похожи на использование брехтовского эффекта очуждения. Зрители словно успевают глотнуть воздуха – вынырнуть из эмоциональной вовлечённости в материал – и снова с головой погрузиться в очередную предлагающую сюжетный поворот песню.

Песня «Ах, милый мой, пусти домой!» с её внезапно возникающим и даже как будто перебивающим реплику протяжным рефреном «Зорю видно…», каждый раз звучащим по-новому, с другим настроением и эмоцией, показывает не только певческий, но и актёрский диапазон актрисы: столько контрастных чувств слышно в одних и тех же двух словах.

«Ой, зима, зима моя, зима морозная, ты не трожь меня, я боюсь тебя…» становится кульминационной. Зима – это персонификация смерти, и героиня Гудковой противостоит её вечному холоду. Выполнение обряда – повесить тоску на сук – даёт ложную кратковременную радость. Снова «холодно, холодно», ибо на месте, где был любимый человек, образовался вселенский сквозняк. И героиня опять пропевает, как заклятье, обережные слова: «Я жена мужняя».

В «Сею-вею молоденька цветов маленько» поле, которое перейти – не жизнь прожить, само становится символом долгой одинокой жизни: «Почему да зачем поле чистое, широкое раскинулося». «Дело было на гулянке» – это безумная пляска-плач, практически danse macabre: древний способ преодоления страха смерти.

В цикле Гаврилина словно бы есть все пять степеней принятия. И песня «Ой, не знаю, да ой, не знаю, милые, отчего за любовью гонятся» становится последней из них, а в финальном романсе «В прекраснейшем месяце мае» героиня, прося «Ты напиши мне письмецо...», создаёт себе уже новую реальность: за гранью реального.

Евгения Гудкова не впервые работает над крупными драматическими женскими образами: в её творческом багаже Ларин Параске из «Тростниковой свирели» Бориса Напреева и девочка-подросток из «Дневника Анны Франк» Григория Фрида. А теперь – и  героиня «Русской тетради» Валерия Гаврилина.

Перед монооперой «Ожидание» Микаэла Таривердиева помимо вступительного слова Ларисы Кучанской зрителям показали кадры хроники 1968 года, где прохожих просили ответить на вопрос: «Что такое любовь?». Ответы были искренние и наивные. Зал расслабился, посмеялся. И это сразу задало определённое настроение между сценой и залом.

Афишная тумба, скамейка, осень. На сцену почти выбегает Эльвина Муллина: «Вот ведь как! Явилась первой, надо было опоздать». В музыке слышно сбивчивое дыхание её героини, которая мечется, снова и снова повторяя: «Сдали нервы, нервы сдали – дело в том, что на свиданье не была я столько лет…». А ещё звучит узнаваемая таривердиевская мелодика – лиричная, проникновенная и эмоциональная.

Уже почти тринадцать лет приходит Эльвина Муллина на это несостоявшееся свидание: не только в Петрозаводске, но и однажды в Москве – в самый разгар пандемии на Пятом фестивале музыкальных театров России «Видеть музыку». И опять ждёт, надеется, верит. Произведение растёт вместе с певицей, и с каждым годом всё мудрее становится её персонаж, всё доверительнее исповедь и всё заметнее преображение самой героини, для которой 32-минутное стояние под часами превращается в лакмусовую бумажку.

Композитор вторит рваному ритму Роберта Рождественского, используя диссонансы, полифонию, стилизации. Фортепиано здесь тоже полноценный партнёр человеческого голоса: это и раскрытие образа героини, и создание объёма и атмосферы, и поддержание напряжённого лейтмотива ускользающих из будущего в прошлое минут, и расширение пространства и времени: можно сказать, выведение ситуации из психологического в философский план.

Партию фортепиано впервые исполнила Наталья Настенко. И это тоже знаковый театральный момент. Раньше концертмейстером Муллиной был Александр Онькин. Но мир «Ожидания» чётко делится на два полюса: мужской и женский. И если мужчина за роялем – по сюжету антагонист героини, то концертмейстер-женщина – почти подруга: поддержка и опора. Наталья Настенко играет выразительно и вдумчиво, и партитура Таривердиева с её сложным ритмом покоряется ей.

В действенном плане исполнительнице «Ожидания» в камерном пространстве сцены сложнее, чем исполнительнице «Русской тетради» с многовековой фольклорной мощью её героини. Персонаж Евгении Гудковой монументален независимо от переживаемых эмоций, а героиня Муллиной вслед за партитурой монооперы нервна и подвижна.

Но вот тревожно звучит токката «Скорой помощи», и героиня Муллиной в своём сочувствии миру забывает себя и словно укрупняется, поднимаясь на новую ступень: она готова эмоционально откликнуться, помочь, отдать свои нерастраченные нежность и душевное тепло.

И, хотя рефреном звучит «Ну, приди же, любимый, приди!», лирической кульминацией монолога становится барочная ария: «Скажи мне что-нибудь хорошее». Женщина садится на скамейку. Встаёт, теребит сумочку, откладывает её, собирает листья и вновь роняет их… Вечер потихоньку превращается в ночь. Героиня берёт сумочку и, ещё раз оглянувшись уходит.

Но «Светлый памятник Женщине, ждущей обычного счастья…» остаётся – в созданных образах, в зрительских слезах, в человеческом голосе.